Хамбо-лама Аюшеев и трудности перевода: почему бурятский язык меряют русским аршином
Хамбо-лама Дамба Аюшеев написал в телеграм-канале 22 сентября: «На празднике родного языка при Иволгинском дацане происходят интересные вещи. На экзамене по монгольскому языку некоторые дети, которые хорошо владеют только монгольским языком, не добиваются призов. Потому что по правилу дети должны переводить с монгольского на русский язык и наоборот.
Получается, что наши дети, владеющие русским языком, гораздо быстрее осваивают монгольский язык и получают призы. Потому что освоить русский язык гораздо труднее. Таким образом, если нашим русскоязычным детям преподавать монгольский язык, то мы получим очень хороших людей, которые в дальнейшем легко освоят и обогатят свои родовые диалекты».
Ох... Начнём с того, что Бабр не разделяет безоговорочно негативного отношения к деятельности главы Сангхи, как считают некоторые. Всё-таки Хамбо-лама действительно работает над сохранением традиций и возрождением аборигенного скотоводства. А сам конкурс «Эхэ хэлэн — манай баялиг» («Материнский язык — наше богатство»), регулярно собирающий сотни детей в Иволгинском дацане, — пожалуй, самая массовая и живая негосударственная площадка в республике, пытающаяся хоть как-то затормозить вымирание бурятского языка.
Однако рассуждения Хамбо-ламы о том, почему на конкурсе побеждают русскоязычные дети и как монгольский язык спасёт бурятские диалекты, показывают настолько вопиющую путаницу в базовых законах лингвистики, социолингвистики и педагогики, что не разобрать этот кейс просто нельзя.
Во-первых, владение языком не равно навыкам перевода. Ребёнок-носитель монгольского языка может на сто процентов понимать русскую речь и бегло говорить на ней, но если он слабо знает грамматику, то он провалит задание на перевод. В то же время русскоязычный ребёнок, зазубривший сотню базовых слов и грамматических клише монгольского языка, легко переведёт учебный текст на свой родной (русский) язык.
В итоге экзамен дацана, который вроде бы должен тестировать глубину знания монгольского языка, в большей степени проверяет уровень владения русским языком.
Следующий тезис Аюшеева — обывательский стереотип: «Русскоязычные дети быстрее осваивают монгольский язык... потому что освоить русский язык гораздо труднее».
В современной лингвистике тезис об «объективной трудности» какого-либо языка давно признан антинаучным. Для ребёнка, усваивающего язык как родной, все языки мира одинаково сложны и одинаково просты. Нормальное овладение грамматической системой завершается примерно к шести годам в любой точке планеты. Когда речь идёт об изучении второго языка, трудность всегда относительна и определяется отличиями между языковыми семьями родного и изучаемого языков.
Русский язык (индоевропейский, со свободным порядком слов и сложнейшей системой приставочного видообразования) структурно максимально удалён от монгольского (алтайского, с жёстким порядком слов, гармонией гласных и развитой падежно-послеложной системой). Русскоязычному ребёнку монгольский язык даётся трудно именно в силу фундаментальной разницы в грамматической логики. То, что русскоязычные дети получают призы на конкурсе Иволгинского дацана, объясняется тем, что правила конкурса изначально подстроены под русскоязычный мыслительный аппарат.
Русский язык как верховный судья
Мероприятие позиционируется как праздник родного языка («Эхэ хэлэн»). Бурятский язык сегодня находится в состоянии тяжелейшего кризиса (категория Definitely Endangered / Severely Endangered по шкале ЮНЕСКО). Живая семейная передача языка в большинстве районов прервана, молодое поколение почти сплошь русскоязычное.
И что предписывает регламент дацана? Вместо создания естественной языковой среды погружения, где дети учатся говорить и думать на родном языке без костылей языка большинства, организаторы заставляют детей пропускать каждое слово через русскоязычный перевод и объявляют тех немногих из них, которые ещё сохранили живой язык, аутсайдерами только потому, что они запинаются при переводе на русский.
Это неизбежно наносит психологический удар по самооценке юных носителей языка. Ребёнок делает логичный вывод: «Мой язык сам по себе не имеет ценности. Главное — насколько хорошо я знаю русский». Международная практика ревитализации языков (от маори в Новой Зеландии до басков и валлийцев) категорически отвергает грамматико-переводной метод как худший способ оживления угасающей речи.
Путь к родовым диалектам через чужой литературный стандарт
И кульминация поста Аюшеева — это вывод о том, что обучение русскоязычных детей монгольскому языку позволит им «в дальнейшем легко освоить и обогатить свои родовые диалекты».
Здесь перепутано абсолютно всё. В праздник бурятского языка почему-то проводится экзамен по государственному халха-монгольскому языку соседней Монголии. У бурятского языка своя многовековая история, фонетика и диалектный ландшафт. Ребёнок, выучивший современный халха-монгольский, не станет лучше понимать эхирит-булагатский, баргузинский или аларский диалект. Напротив, он запутается из-за различий в нормах.
У каждого бурятского рода свой говор. Но Аюшеев всех решил переучить на монгольский
Диалекты формируются местной традицией, живым бытом и устной речью предков. Нельзя «обогатить» родовой диалект нормами языка соседнего государства. Очевидно, Дамба Аюшеев работает на уничтожение бурятского языка в пользу монгольского и на стирание диалектных различий.
Искреннее желание Хамбо-ламы приобщить русскоязычных детей к корням понятно и заслуживает уважения. Но когда перевод на русский приравнивается к владению языком — это не помогает бурятскому языку. Наоборот, это закрепляет его статус вторичного, музейного придатка, существующего исключительно с разрешения и при посредничестве русского языка.
Фото: тг-канал Дамбы Аюшеева, пресс-служба Минкульта Бурятии, Буддийская сангха России
