Кто ты, пёс?
Почему собаки бывают злыми, как люди.
Меня собака бродячая укусила на рынке. Шел я по узкому проходу между киосками, никого не трогал, вдруг рядом — рык, боль в ноге, обернулся и увидел понурую собаку с отвисшими сосками. Она уже потеряла ко мне интерес и шла дальше как ни в чем не бывало. Задрал я штанину, а на голени следы зубов, будто от челюстей молодой акулы.
Первая мысль: за что?! Вторая: ах ты, сволочь! Третья: сорок уколов в живот…
Все мои жизненные построения стали рушиться. Уж этим тварям я всегда доверял, как родным. Одна из них, по имени Дашка, живет в нашей квартире чуть ли не главным членом семьи — и на ж тебе! Я ж свой!
Свидетели этого нападения слегка обсудили происшествие, прозвучало: «У нее здесь щенки, наверное», и на этом все кончилось. Я не понял: что, щенки оправдывают нападение на беззащитного человека, ни разу в жизни не обидевшего собаку?
Из киоска вышел продавец, осмотрел следы зубов и пожал плечами: да не бойся, это ж Катька, она здесь давно живет, не бешеная, а, наоборот, хорошая. Просто у нее щенки, а ты, наверное, ей на лапу наступил и не заметил. Ничего, может, и обойдется.
Я купил на рынке все, указанное женой, и вернулся домой. Дашка встретила меня заполошной радостью, но я теперь знал этому цену. Неблагодарные твари! А жена предложила вызвать врача, везти его на рынок, ловить ту собаку и проверять на бешенство, а потом уже делать уколы; сегодня фармацевтика ушла вперед, и можно обойтись шестью уколами. Но бешенство неизлечимо, сказала жена. Как же мы без тебя?..
Я решил, что умереть проще. И настоял на своем: промыть рану с мылом, намазать йодом и постараться забыть. Конечно, сказал я, это ж не тебе ветеринар в фуфайке будет протыкать живот своим шприцем. Да и зачем мне теперь жить, если я навсегда потерял веру в собак. Разве не мы с тобой угощали их колбасой при любом удобном случае? Вон одна из них сидит на диване, хвостом вертит и радуется, скотина такая!
Потом мы пошли на рынок. Жена хотела сама посмотреть, нет ли у собаки признаков бешенства — пена там, глаза красные или еще что. Нашли. Да вроде ничего, нормальная собака. Наверное, я все-таки на лапу ей наступил.
Через неделю следы от укусов прошли, и мы о происшествии забыли.
А недавно повел я ранним утром Дашку гулять. Солнышко, тишина, птицы заливаются, будто они в этом городе главные. Смотрю — собака лежит на остановке. Та самая. Обвисшие соски, равнодушные глаза со вселенской печалью… Подошел я к ней, присел на корточки. И между нами состоялся такой примерно диалог.
Ну что, зараза, помнишь, как ты меня укусила? Нет, ты скажи: за что? Тебе бы понравилось сорок уколов в живот? И кому ты на фиг теперь нужна, такая злобная тварь? Даже дети тебя бросили. Вон какие соски — это ж не одно поколение щенков.
Нет, извините, не припоминаю я вас. Впрочем, теперь это не имеет значения. Хоть уколы, хоть сорок пинков в живот. Умирать, конечно, не хочется. Дозвольте ручку вашу лизнуть… А дети, что ж, — вас, людей, тоже дети бросают. Хотите, вместе давайте смерти дожидаться; располагайтесь рядышком.
Ясно было, что она действительно помирать сюда пришла: никто ж добровольно не оставляет нажитое место на рынке. Плохая она стала совсем. Я купил в киоске колбасы. Она поднялась, и задние лапы ее дрожали. Дашка виновато смотрела, как она ест.
Подошла соседка и рассказала, из-за чего Катька с рынка ушла. Там несчастный случай произошел: одна семья возвращалась ночью из гостей через рынок. А собаки ж — существа благодарные; если их кормят, они почитают долгом охранять территорию. И так получилось, что они сильно покусали ребенка. Через день собак на рынке отстреляли. И старых, и молодых. Если кто из них и остался в живых, то убежал.
А на следующий день я увидел, как пожилая тетка кормит Катьку сосисками. И что-то ей рассказывает. И в другие дни я видел: она покупала в ларьке сосиски и садилась на лавочку. Катька подходила и тихо виляла хвостом, клала морду ей на колени. Тетка снимала с сосисок обертку и кормила Катьку из рук. И о чем-то с ней долго разговаривала. Большая такая тетка, при ходьбе сильно переваливалась.
Я больше не покупал колбасу для этой террористки. Не хотелось мешать их интимному общению. А через месяц оно само закончилось: раздавленное тело собаки лежало на дороге, и его объезжали машины.
В минуту смерти она, может, успела увидеть всю свою собачью жизнь — от нежного щенка, которого до щекотки любят потискать дети, и до собачьей старости, когда мысль подержать тебя, такую, на руках ни единой душе в голову не придет. Может, и про меня подумала: зря, мол, я того типа укусила. И не знала, что я давно уже простил ее. А потом ангелы ласково приняли ее душу — ну, знаете, как это бывает: коридор и яркий свет, покой и безмятежность, и она узнала, что ничего плохого с ней больше уже не случится.
Ни один из ее щенков, взрослых или молоденьких, если и был жив, понятия не имел, что с их матерью. Но ей особо не о чем беспокоиться: переночевать им где-нибудь уголок найдется. Зимой будут замерзать, конечно, и кто-нибудь из ее уже взрослых мальчиков или девочек погибнет. А может, пустят в павильон какой погреться. Ближе к весне они будут лежать на пригретых солнышком люках канализации. А летом безмятежно спать, откинув лапы, прямо в проходах между киосками или на остановках.
Она оставила их, надеясь, что добрые люди чего-нибудь кинут и не дадут пропасть.
Не знаю, видела Дашка останки Катьки или нет. Но ночью мы с женой проснулись от жалобного скуления собаки и включили свет. Что такое, Дашечка, что случилось? Оказалось, она в полной темноте залезла под диван, вытащила резиновую игрушку и теперь, положив ее на пол рядом с нашей постелью, сидела рядом и скулила, приглашая поиграть. В щенячьем ее детстве это была любимая игра: мы бросали игрушку в коридор, и она мчалась туда со всех ног, отыскивала ее и приносила к нам. Но не отдавала, а грозно рычала, если протянешь руку, и уворачивалась, а потом, отдав игрушку, ждала, когда мы опять ее бросим; хвост ее демонстрировал радостное нетерпение, и мордочка была переполнена собачьим счастьем.
Но это ж когда было! Давно уже прошли те щенячьи времена. А тут глухая ночь, шторы задернуты, и темнота в спальне… Детство, что ль, приснилось, Дашка?
Ну прямо, как мы.
