Петр Мамонов напомнил о предсмертном вопле козла

Наверное, не нашлось ни одного иркутского СМИ, которое не начало бы отчет о концерте Петра Николаевича Мамонова, случившемся 26 февраля в Музыкальном театре, со слов вроде: «И все-таки он приехал» или «Концерт таки состоялся».

Дело конечно не в том, что профессиональные журналисты думают и пишут одинаково, а в несомненности и значительности самого факта – несмотря на два переноса концерта, несмотря на чудовищные неудобства и затраты, мужественно перенесенные организаторами, наверное, величайший артист современной России все-таки выступил в Иркутске. И сегодня фантазии не хватает представить, какое культурное событие должно будет произойти в этом году, чтобы вытеснить концерт Мамонова с пьедестала главного события Иркутской культурной жизни 2007 года.

В 1989 году одна из лучших групп советского рок-андеграунда «Звуки МУ» во главе с ее бессменными лидерами Петром Мамоновым и Александром Липницким дала в зале Иркутского политехнического института один из своих последних концертов. Тогда, один из организаторов, в принципе не чуждый велеречивости во время ведения концертов, произнес перед началом выступления «Звуков МУ» самое короткое конферанц-вступление в своей рок-н-ролльной жизни: «Ребята, о чем тут можно говорить? Давайте просто задумаемся над тем, КАК НАМ ВСЕМ ПОВЕЗЛО!» Когда через несколько секунд на сцене, передвигаясь на корточках, появился прежде виданный только по телевизору лысоватый человек, окинул зал непередаваемым взором (в котором было многое – лукавство, страх, агрессия) и захрипел в микрофон: «Курочка ряба, где моя баба?», наверное, не осталось никого, кто бы не почувствовал – повезло. Офигительно повезло!

Конечно, тогда надо было быть совсем уж законченным музыкальном эстетом, чтобы по магнитофонным записям понять, почему группа «Звуки МУ» ставится в «золотом фонде» русского рока в один ряд с «Аквариумом» или «Наутилусом Помпилиусом». Однако для тех, кто побывал тогда на концертах «Звуков МУ», все вопросы по этому поводу отпадали сами собой уже через несколько секунд после появления на сцене Петра Мамонова.

Теперь ситуация посложнее. Ирония судьбы заключается в том, что блистательное исполнение Мамоновым роли «бесноватого монаха, изгоняющего бесов» в Лунгинском фильме «Остров», привело к тому, что артист, которому, как никому другому, удавалось выразить на сцене трагикомедию существования маленького человека в абсолютно «обезбоженном» мире, стал ассоциироваться в общественном сознании чуть ли не возрождением православия на Руси. Поклонники фильма «Остров», пришедшие на концерт Петра Мамонова за «волной религиозной духовности» наверняка были просто ошарашены. Мамонов вышел не в рясе, а джинсах и свитере. Не с молитвой и проповедью, а скорее с исповедью – исповедью человека, переживающего множество страхов, но слишком маленького и простого, для того, чтобы пережить настоящий ужас. Одним словом, в том образе, что сложился во времена «Звуков МУ», что в мировой литературе обнаруживается в произведениях Самуэля Беккета, Чарльза Буковского, Венедикта Ерофеева и некоторых других, так называемых, «маргинальных» гениев.

Кто-то искренне полагал, что Мамонов покривляется с полчаса, а потом начнется творческая встреча с записками и глубокомысленными рассуждениями. Кто-то быстро сообразил, что попал не туда, и свалил из зала. Однако подавляющее большинство публики, даже самой подготовленной, увидело то, что бывает только на Мамоновских концертах – чудо, настоящее чудо.

Это было чудо, порождающее абсолютную уверенность в том, что видимое и слышимое не есть результат хороших артистических способностей, а реальное, медиумическое подключение одинокого артиста на сцене к обычно скрытым (далеко не самым светлым) «силам самой природы». С помощью тела и голоса Мамонова со зрителями разговаривало «нечто», о существовании чего догадывается наверное каждый, но о чем обычно все стараются не думать.

Голос этого «нечто» умели расслышать древние греки в воплях и хрипах животных, приносимых в жертву на дионисийских праздниках. У них это называлась «трагедия» (предсмертный вопль козла, приносимого в жертву). Из этого ритуала в древнегреческих городах и родился театр. Таким, каким сегодня его можно увидеть только на концертах Петра Мамонова. То есть театр без режиссерской концептуальности и без актерского мастерства, без новаторства и без традиционализма, без вешалки и без ружья на стене. То есть совсем не то, что сегодня называется театром.

18-20 лет назад на концертах "Звуков МУ" было принято орать: "Петька Мамонов - отец родной!" Будучи на концерте Мамонова, я гадал, крикнет ли кто-нибудь эту культовую для его концертов в 1980-е фразу. Не крикнули. Не думаю, что потому, что "отец Анатолий" вытеснил из культурной памяти "отца родного". Просто действительно страшновато состоять в родстве с тем миром, завесу над которым приоткрывает Петр Мамонов.

И очень хорошо, что после того, как все кончается, Мамонов оказывается просто земным человеком – правда с необычным стилем жизни, правда с уникальным даром «харизматического заикания» - но все равно человеком. Человеком, пожелавшим всем в конце «спокойной ночи». Человеком, после концерта которого, в голову приходит забавная мысль: а ведь после увиденного приходится признать, что не осталось более ничего в культурной жизни современной России, на что бы очень-очень хотелось посмотреть в родном Иркутске.